«Скакать по степи не пробовал»

Роман СЕНЧИН – прозаик, редактор, литературный критик. Среди наиболее известных его произведений – остросоциальный роман о распаде семьи «Елтышевы» (2009); «Нубук» (2003), в котором автор описывает печальную судьбу свободного предпринимательства в России на заре 1990-х; «Зона затопления» (2015) – книга-диалог с повестью Валентина Распутина «Прощание с Матёрой». Творчество Сенчина отмечено несколькими литературными премиями, включая такие, как «Ясная Поляна», «Большая книга», а также премиями журналов «Знамя» и «Венец».

– Вы снова живёте в Санкт-Петербурге. Правда, когда после школы туда приехали учиться, он назывался Ленинградом. Как вам живётся и пишется в городе на Неве? Общаетесь ли с коллегами – Поповым, Мелиховым, Носовым, Крусановым, Водолазкиным, Юзефовичем?

– Да, в Ленинград я хотел с детства. Несколько раз пытался там, что называется, закрепиться. Кажется, это удалось два года назад – в ноябре 2023-го. Слово «рад» не очень подходит для передачи моего состояния, но часто я чувствую тихое счастье, что я здесь. Пишется, читается. Живём мы с женой и дочкой рядом с Невой, поэтому хожу рыбачить, да и просто посидеть на берегу. Тем более берег не гранитный, а с песочком, лесочком. Есть такой участок на проспекте Обуховской обороны. Даже шашлыки жарить можно.

С некоторым коллегами встречаемся. С Павлом Крусановым в основном, с Сергеем Носовым, Андреем Аствацатуровым, Евгением Водолазкиным. Но мы все, кажется, не в том возрасте, чтобы общаться особенно часто.

– Накануне своего 75-летия Денис Драгунский признался, что, начав писать прозу, стал жить в ладу с самим собой. А разве писательство – не изнуряющий перфекционизм?

– Денис Драгунский стал писать рассказы и романы уже более чем взрослым человеком, с огромным жизненным опытом. Я стал писать ещё до того, как научился складывать из букв слова: писал просто буквы страницу за страницей. Мама потом долго хранила эти листочки. Какая-то графомания, что ли… Так что у нас с Денисом Викторовичем наверняка разный взгляд на это дело и разные ощущения. Я очень не люблю рассказывать о написанном, забываю некоторые свои вещи. Написал – словно вынул занозу, и вскоре забыл о ней. Но появляются новые сюжеты-занозы. Некоторые растворяются внутри, а другие колют, не дают покоя. И приходится их записывать-вынимать. С одной стороны, я не очень-то рад этим новым сюжетам-занозам, а с другой – ужасаюсь при мысли, что они вдруг перестанут в меня втыкаться. И чем я тогда буду существовать?

– Очевидно, что книги, театр, кино повышают эмпатию. Но это происходит не слишком масштабно. Человеческие слабости и пороки не искоренить?

– Да вот не повышают. Ну, и эмпатия бывает разная, иногда какая-то извращённая. Большинство нацистской верхушки любило театр, музыку, книги и испытывало острейшую эмпатию к униженному немецкому народу… Что касается вообще человеческой природы с её слабостями и пороками, то изменить что-то к лучшему невозможно. Многие пытались, в том числе и Иисус Христос. И сколько с именем Христа перебили народу на планете – подумать страшно.

– Следите ли за молодыми прозаиками – Заборцевой, Нацентовым, Харитоновой, Шалашовой, Селуковым, Луниным, Капустиной, Филипповым?

– Ну какой Юрий Лунин молодой писатель? Или Дмитрий Филиппов? Вполне себе зрелые писатели… Ну а в целом – слежу за современной литературой в меру сил. Тем более я член Совета экспертов премии «Лицей», и Евфросиния Капустина как автор книги «Люди, которых нет на карте» – это в том числе открытие, сделанное нашим советом. Как и книга «Марфа строит дом» Варвары Заборцевой в 2025-м. Выделять кого-то не буду – вы перечислили действительно талантливых людей.

– Интересно ли вам стать автором Тотального диктанта? Проверяли когда-либо таким образом свою грамотность?

– Нет, автором Тотального диктанта стать не хочу. Дело полезное, но я не считаю себя достаточно грамотным для того, чтобы диктовать, а тем более писать диктант. Да и нормы всё-таки не железобетонные, есть нюансы, особенно в пунктуации. К тому же язык русской художественной прозы и русский язык – не одно и то же. В языке русской художественной прозы и «корова» может быть написана через «а», если это необходимо.

– Роман Сенчин – драматург. Это оксюморон?

– В девяностые и нулевые я написал много пьес. Почти все потом переделал в повести и рассказы. Пьесы – полезная вещь для прозаика: драматургия учит писать диалоги. Последнее соприкосновение с драматургией было в 2010 году, когда пьесу «Суббота» прочитали на фестивале «Любимовка». Было бурное обсуждение, Михаил Юрьевич Угаров меня ободрил, но я не втянулся в этот род литературы. И ещё один момент: моя жена, Ярослава Пулинович, известный и успешный – тьфу, тьфу, тьфу – драматург, и реши я вынести свой драматургический опыт на суд публики, представляю, какой будет реакция многих и многих.

– Ещё один вопрос критику Сенчину. Считаете ли литературными событиями романы «Катехон», «Тума», «Одсун», «Вегетация», «Белград»?

– Читал из перечисленного не всё. «Одсун» Алексея Варламова – сильная вещь, но явно недоговорённая. Сейчас, повторяю, не всё можно говорить, в том числе и в прозе. Писатели мне интересны многие. А критиком я себя не считаю. И вообще в последние три года настоящая критика невозможна. Скажи, например, о «Белграде» Надежды Алексеевой всё, что порождает в голове и душе этот роман – и можно навлечь кары и на себя, и на автора, и на издателей.

– Фраза Симонова «Ничто нас в жизни не может вышибить из седла» – и про творческих людей. А вы практиковали когда-либо верховую езду?

– Вышибить может многое. И судьба Константина Симонова тому пример. А если буквально – верхом ездил, но шагом, в сопровождении инструктора или чабана. Скакать по степи не пробовал, да и никогда не хотелось. По степи гонял на уазике, по лесам и горам хожу пешком.

– Правила игры в шахматы не меняются много веков. А вот геополитика – вещь крайне непостоянная. В чём важнее разбираться писателю?

– Изменения в шахматные правила вносятся чуть ли не каждый год. Изменения мелкие, но и геополитика тоже меняется в основном в мелочах. Правда, эти мелочи иногда приводят к великим – со знаком плюс или минус – событиям. А писателям… Да лучше ни в чём им не разбираться. Пусть разбираются политики, а писатели, философы должны, по моему мнению, смотреть на происходящее с недоумением. Как Лев Толстой в последние лет тридцать своей жизни. К Толстому относились как к мудрецу, но это, наверное, не мудрость, а взгляд, слова младенца, который вдруг научился говорить и писать. И вот младенец вопрошает: «Что же вы делаете? Разве для этого вы появились на свет?» Во времена Толстого не было слова «остранение», но именно у него это остранение проявляется ярче всего. Он был плохим гражданином, но при этом великим человеком. И, наверное, идеальным писателем.

– О чём мечтается?

– Чтобы как-нибудь прекратилось то, что происходит последние четыре года.

Юрий ТАТАРЕНКО, фото автора