«Я чудовищно ветрена»

Анна ДОЛГАРЕВА – поэт, член Союза писателей России, военкор. Родилась 4 августа 1988 года в Харькове. Автор поэтических книг «Лес и девочка», «Русский космос», «За рекой Смородиной», «Красная ягода. Чёрная земля», сборника прозы «Я здесь не женщина, я фотоаппарат. Фронтовые дневники». Лауреат Григорьевской поэтической премии, Волошинского конкурса, фестиваля «Русский Гофман», премии «Гипертекст», Всероссийской литпремии им. Левитова.

– Кто такой, на твой взгляд, взрослый поэт?

– Мне кажется, тот, кто умеет себя редактировать. Когда ты научился себя редактировать, когда у тебя глаз не замылен, ты в своём готовом тексте понимаешь, что с ним надо сделать.

– Долго этому училась Анна Долгарева?

– А я не научилась. Никто не говорил, что я взрослый поэт. Периодически читаю свои стихи и думаю: ну как можно было это слово тут поставить, оно же просто торчит, оно просто неуместное. Мне кажется, что взрослый – тот, кто не допускает в речи и на письме торчащих слов.

– Скажи, о чём жалеешь?

– Очень много о чём. Жалею, что после школы не пошла сразу на филфак. Мне очень не хватает академического образования. Думаю о поступлении на ВЛК при Литинституте или пойду на заочку. Сейчас занимаюсь на курсах Бориса Кутенкова. Боря очень интересный.

– Какова жизнь поэта?

– Пока у меня безумный график, дома не бываю вообще. Хочется пожить спокойно: готовить еду, ходить в бассейн, в спортзал. И жизни поэта в этом будет очень много, потому что я наконец-то не буду носиться. Вот как раз когда моя жизнь размеренная, у меня всё намного лучше с производством текста. А когда я бегаю и тык-дыкаю, то всё это отвлекает. А поэзия, мне кажется, ревнива.

– Вопрос про писательскую гамму. Назову семь авторов современной военной прозы: Прилепин, Долгарева, Филиппов, Кубатьян, Троицкая, Рой, Артис. Какая из этих нот самая колючая, по твоему ощущению?

– Я бы добавила в этот список Туленкова, пишущего на стыке документального и художественного. Из всех названных, безусловно, сильнейшая проза у Прилепина, потому что он большой писатель. Моя книга «Я здесь не женщина, а фотоаппарат» – это чисто документальная проза. Диму Филиппова хорошо знаю, читала его раньше. В его новом романе «Собиратели тишины» мне как читателю многого не хватило. Но понимаю, что какие-то вещи в прозе трудно реализовать, пока ты действующий военный. Верю, ему по силам очень большая, серьёзная проза. Дима умеет подмечать детали, которые делают текст литературой. Фронтовых дневников, написанных солдатами, множество, и они, безусловно, ценны – как свидетельство, но не как литература. Думаю, в скором времени военного автофикшена будет создано ещё больше. Нравится, что делает Елена Залесская. Недавно в издательстве «Яуза» вышел её роман «Зелёные мили». Рекомендую.

– Готова ли ты продолжить работу над военной прозой? Или сконцентрируешься на поэзии?

– Мне было бы интересно написать новую прозу, но уже, безусловно, не автофикшен. И для этого, во-первых, нужно время. А во-вторых, нужно не бояться. Я очень боюсь, потому что подметила смешную вещь. У меня получалось писать довольно приличные рассказики, но только в те годы, когда не работала журналистом. Журналистика в моём случае почему-то очень ревнива. Когда ты пишешь документалку, художественный текст даётся сложнее, я его просто боюсь.

– Герои будущего романа уже есть в голове?

– Это будет ни в коем случае не роман, а рассказы, новеллы. Роман не осилю никогда в жизни. Я человек короткой дистанции. У меня всегда короткие рассказы, которые пишутся максимум за несколько дней. Если не буду писать стихи эти несколько дней, я этого даже не замечу. Паузы в творчестве – это нормально.

Война выглядит не так, как в стихах. Не так давно я встретила человека из Екатеринбурга, он сказал, что был на моём выступлении, проникся и пошёл воевать. Получил ранение, его комиссовали. Слава Богу, остался в живых. Нести ответственность за чужую жизнь – этого боюсь. Я против дидактизма. Агитировать – задача пропагандиста, а не поэта. Поэт – тот, кто ловит нерв эпохи. Но за всеми прогонами о патриотизме мы не видим подвига русского солдата. На марше 15 километров солдата в любой момент может убить дроном. Марш-бросок – это не весёлая прогулка. Это шанс не вернуться либо вернуться не совсем целым. Не надо смотреть по верхам, пора смотреть на человека!

– А ловить нерв эпохи – это дар? Или подобное умение нарабатывается с годами?

– Конечно, какие-то языковые, стилистические вещи нарабатываются. А вот умение срезонировать с нервом эпохи – это как раз то, что не выработаешь.

– Стихи начались у тебя в институте или в школе?

– Я всю жизнь пишу. В три года начала сочинять, мама записывала. В девять лет меня и стихи, и биография Сергея  Есенина очень впечатлили. В шестнадцать – Ахматова, причём именно её лирика, до гражданских стихов я позже дошла. А уже добирала себе карту русской литературы значительно позднее, где-то курсе на втором-третьем. Главным поэтом для меня стал Бродский. Это было, конечно, чудовищно неудачное время, чтобы увлечься Бродским, потому что на тот момент многие это делали. Но сейчас не каждый хочет его читать и писать под него.

– У меня был вопрос, кого из своих тёзок ты считаешь самой интересной личностью. Видимо, Ахматову?

– Нет, я её разлюбила. Я чудовищно ветрена. Могу полюбить поэта, а потом его со страшной силой разлюбить. Просто я поменялась. Читаю её и думаю: какая же она надменная тётка, неприятная... В те годы, когда безумно обожала и перечитывала Ахматову, терпеть не могла Цветаеву: в каждом её стихотворении виделась истеричка. Причём речь не про какую-то биографическую историю, я говорю про внутреннее ощущение. А сейчас наоборот. Но, конечно же, верю, что пройдёт ещё два года, и у меня в голове что-то сместится, и я разлюблю так же страстно Цветаеву и снова полюблю Ахматову.

Переоценка ценностей – это нормально. По молодости лет я не понимала поэтику Мандельштама – потом научилась. А всего несколько лет назад не воспринимала Гандлевского. Считала, что силлабо-тоника скучна, неинтересна, устарела и так далее.

Не говорю, кого из поэтов люблю, потому что завтра всё опять будет по-другому.

– Пора задать вопрос, который меня волнует: помнишь свой первый поцелуй?

– Да. Это был мальчик из ролевой тусовки. Вся моя юность, вся моя социализация – это ролевая тусовка, толкинисты, неформалы. Мне было 17, а ему 18. Нереальной красоты, двухметровый, с чёрными волосами до плеч, тонкими чертами лица. Мы гуляли по лесу, по заснеженному. Это был самый красивый первый поцелуй, который можно представить.

– Закончилось ли всё стихотворением?

– Не помню. Куда-то пропали все стихи, которые я писала до определённого времени. Думала, что они никуда не денутся, а они делись. Но, наверное, если найти мою книжку «Время ждать» 2007 года, то, может быть, там есть стихи того времени. К сожалению, всегда была довольно небрежна по отношению к тому, что пишу.

Юрий ТАТАРЕНКО, фото автора