«За границу освоенного!»

Ирина Викторовна ЧУДНОВА – поэт, прозаик, переводчик, журналист. Родилась в 1974 году в Ростове-на-Дону. С 1993 года живёт в Китае. Работает в госиздательстве «Синолингва». Основатель международного литературного сообщества авторов, исследователей и переводчиков современной русской литературы «Вторая среда». Лауреат премий «Двенадцать»-2019, «Антоновка 40+» (2020), «Левитов-фест» в номинации «Мастер» (2022), трижды лауреат конкурса «Эмигрантская лира», дважды – конкурса «Хижицы», дипломант Волошинского конкурса (2022), многократный лауреат Кубка мира по русской поэзии и Чемпионата Балтии по русской поэзии, победитель номинации «Поэт года» китайской международной премии Боао (Хайнань, 2020), финалист «Русской премии» (2024). Обладатель специальной грамоты оргкомитета премии «Поэзия со знаком +» (2019 и 2020), спецноминации «Дальние берега». Её стихи переводились на польский, английский, китайский, португальский, японский языки. Член жюри конкурса имени Высоцкого (Новосибирск, 2025).

– Как различаете хорошие стихи и не очень? А хорошие и великолепные?

– Стихи для меня – это техническое понятие. Хорошие – мастеровитые, ладные, крепкие, сделанные в хорошем смысле. Но поэзия важнее. А это штука такая, что она может задеть краешком, может погладить стихи, а может и поселиться на них – или пролететь мимо, несмотря на всю техническую мастеровитость и виртуозность стихотворения. Стихи могут срабатывать, как ловушка для поэзии. Но ловушкой может быть и проза, и фотография, и музыка. Да что угодно, хоть кулинария или программирование. И всё то, где есть поэзия, имеет для меня большую ценность.

Великолепные – это, видимо, те самые, на которых поэзия поселилась, и это чувствуется физически: буквально останавливаешься, забываешь, чем только что жил, и отдаёшься этой поэзии. Так бывает при контакте с чужими. При написании своего сила поэзии словно вытягивает из обыденности в подлинное осознание момента слияния с чем-то, что больше тебя. Околодуховное состояние.

– Что относите к системе табу в литературе и искусстве в целом?

– Не знаю. Думаю, что в идеале ничего. Художник должен по природе своей стремиться за границу освоенного. В том числе и за границу социального табу. Но это невозможно без ощущения границы, а также без сопротивления запрета. То, что он из этих походов на ту сторону выносит, может быть или не быть обнародовано. Тут уже вопрос за обществом, как оно это воспринимает. Время идёт, границы то расширяются, то сужаются. К примеру, в начале нулевых в Пекине была выставка пластинированных фигур (пластинация – метод бальзамирования и консервации анатомических препаратов. – Прим. ред.). Некоторые из них были человеческие, сделанные из тел людей, на то своего согласия при жизни не дававших. Возможно ли это сейчас? Нам сегодняшним это кажется неэтичным, но ведь, чтобы оформился запрет, сперва что-то такое должно появиться. В современном кино, в 3D-моделировании, тем более при современном развитии нейросетей, можно сделать что угодно, некоторые вещи делаются для того, чтобы общество обратило внимание на явление и выразило своё отношение к нему в том или ином виде. Вообще, это долгий разговор. Как фотограф, например, я хорошо знакома с дилеммой – помогать или снимать. Например, на войне или во время какого-то происшествия. Нет однозначного ответа на этот вопрос, но это не значит, что нет индивидуального выбора, и что выбор не надо делать.

– Идеальное стихохранилище – интернет или библиотека?

– И то и, то. Складывать яйца в одну корзину не рекомендуется. Тем более сейчас – в период турбулентностей всякого рода. Носитель, как ни странно, важен, он определяет психологическое состояние читателя (хотя стоит сказать шире – прикасающегося к артефакту). Я довольно много читаю книг в PDF и одно время думала, что не имеет значения, с экрана какого устройства это делаю. Оказывается, имеет: когда читаешь со специального устройства с электронными чернилами и без мелькающих уведомлений, сосредоточение позволяет лучше воспринять, чем то же самое с ноутбука или телефона.

Бумажная книга лучше воздействует на наши органы чувств: звук страниц, запах и тактильный контакт с бумагой, качество вёрстки, печати, иллюстраций – всё имеет значение, разумеется, при наличии поэзии. При её отсутствии – перед нами всего лишь игра в стихи.

– Лучший способ монетизации литспособностей?

– Нобелевская премия (улыбается)? Я не уверена, что мои способности к текстам должны быть монетизированы при настоящем положении вещей. Так как не уверена, что на Пегасах пашут. Самый верный подход – пушкинский: продавать рукописи при наличии желающих за них платить. Иногда удаётся.

– Писательское счастье – это ежедневное вдохновение или любовь миллионов?

– Не знаю. Счастье – слишком хрупкая материя, чтобы его вербализовать, да ещё и предпочесть одно другому. Может быть, как в старом фильме «Доживём до понедельника», счастье – это когда тебя понимают? Но ведь и когда не понимают, это тоже может быть счастьем, ведь движущая сила – это разность потенциалов, способность двигаться от одной точки к другой. Главное – ощущать подключённость к поэзии. Тогда кажется, что сам факт написания чего-то подлинного уже меняет мир, даже если его никто, кроме автора, не видел. Хотя место поэзии не в столе, а перед глазами читателя.

– Где выучили китайский язык?

– В Китае. 2 сентября 1993 года мой поезд отправился с Ярославского вокзала Москвы на восток. Ехала учиться геологии не то что не зная ни одного слова по-китайски, но и не имея никакого особенного интереса к этой стране. Знала, конечно, историю из школьного курса, знала «Книгу Перемен», ещё в школе читала некоторые классические китайские романы. Практически сразу стало понятно: Китай не западная заграница, это совсем другое – нечто, что захватывает, что любишь вопреки или уезжаешь. И я полюбила этот новый для меня мир вопреки всему. О том, как я переехала в Китай, написала рассказ «Ли Бо “Сы Гусян”».

– Знают ли китайцы русскую литературу? Правда ли, что самый большой интерес там только к Пушкину?

– Китайские переводчики любят работать с авторами с именем. И на Пушкине они словно соревновались между собой. Одно время едва ли не ежегодно в разных издательствах выходили практически полные собрания Пушкина на китайском. А теперь переводчики соревнуются на Пастернаке и романе «Доктор Живаго», на булгаковском «Мастере и Маргарите». Переводят пьесы, конечно, с целью постановки. Также переводят на китайский Ахматову, Цветаеву, Рыжего, Льва Рубинштейна, Парщикова. Переводят и современных, даже молодых авторов. Тут должны сойтись интерес переводчика к автору, понимание его значения для русской литературы и возможность найти издателя. Иногда такой счастливой встрече способствуют современные культурные обмены, окололитературные дружбы, да и попросту взаимный интерес одной культуры к другой, как продолжение взаимного интереса людей.

Юрий ТАТАРЕНКО

Фото из личного архива И. Чудновой