«Все стихи – из боли!»

Екатерина ПОЛЯНСКАЯ – поэтесса, переводчица с польского и сербского. Родилась и живёт в Санкт-Петербурге. В 1992 году окончила медуниверситет имени Павлова. С 1993-го по 2008-й работала в НИИ травматологии и ортопедии им. Вредена. Член Союза писателей России. Переводилась на польский, болгарский, японский, английский, сербский и чешский языки. Автор 8 книг стихов. Лауреат международных конкурсов «Пушкинская лира», имени Гумилёва, нескольких литпремий, в том числе «Созидающий мир» в номинации «Книга года – поэзия».

– Большинство современных поэтов пишут традиционным стихом, но ряд авторов явно тяготеет к верлибру. Со временем эта пропорция будет меняться?

– Пытаться выразить на русском языке свои мысли и чувства в каком-то ритме – это очень просто. В XIX веке, например, была одна из самых распространённых игр – буримэ. Люди сидят, получают удовольствие, рифмуют, но они не считали себя поэтами. Это просто интеллигентное, интеллектуальное развлечение, вид досуга. И совершенно нормально, что сегодня начитанные влюблённые юноши и девушки начинают писать стихи. Но это не значит, что это – поэзия.

Заниматься поэзией, а не рифмованием, не самотерапией – очень тяжело. Самотерапия – это когда ты что-то написал, и тебе хорошо, но если ты будешь это всем читать, им будет плохо. А поэзия – это когда ты из себя вынул всё, работал с этим так, что тебе стало худо, и у тебя все силы напрочь вынуты, но зато, когда люди это читают, им хорошо.

У меня подавляющее большинство стихов написано силлабо-тоникой, в самых разных ритмах. Но если стих пришёл в виде верлибра, я ничего не смогу с этим сделать. Это будет верлибр. Он заставит меня себя записать именно в своеобразном ритме. Думаю, что с другими поэтами происходит то же самое.

Вообще, русские верлибры писать очень тяжело. У свободного стиха есть и своя структура, и свой капающий ритм. Верлибр должен быть очень упругий внутри, сжатый, как пружина. Это очень трудно сделать в русском языке, учитывая склонность самого языка к классическим ритмам…

– У меня как гостя северной столицы сложилось впечатление, что Питер – это город трёх величий: камня, воды, слова. Согласны?

– В значительной степени. Но добавлю ещё одну важнейшую составляющую – воздух. Потому что есть такое понятие, как небесная линия Санкт-Петербурга. Этот город довольно суровый, недаром была такая поговорка в XIX веке: «Питер, Питер, все бока повытер». Он действительно или переделает тебя под себя, или ты не сможешь тут жить.

Питер сильно влияет на людей, и величие его стихии воды, камня и воздуха влияет на стихию слова – несомненно. Могу назвать несколько имён. Для меня безусловная величина в верлибре – ныне уже покойный Геннадий Алексеев. Он писал в 70-80-е годы. Считаю, его стихи – это камертон верлибра. Сейчас очень хорошие верлибры пишут Валерий Земских, Арсен Мирзаев. Своеобразные, новаторские ритмы у Димы Григорьева. Очевидно, его тоже обработал город. Прекрасные поэты – Виталик Дмитриев, Галина Илюхина, Нина Савушкина, Вадим Пугач… Из ушедших – Геннадий Григорьев. Это величина! Горбовский – прекрасный поэт. Соснора был гением слуха, у него своя стихия слов, больше так не писал никто.

– В мире театра чем лучше актёр, тем хуже у него характер. А у поэтов как?

– По-разному. Конечно, все мы, пишущие стихи, люди непростые, но простых людей, наверное, и вовсе не бывает. Да я и сама не сахар и не ангел, конечно…

Но есть такие вещи, которые поэзия прощает. Ты можешь быть пьяницей, бабником, в чём-то обманщиком. Может быть, даже вором – как Франсуа Вийон. И только глубинной подлости карьеризма поэзия не прощает. Она просто уходит. Техническая способность к сложению останется, а поэзия исчезнет. Если автор страстно желает уловить новый тренд, очень хочет продвигать себя – поэзия сразу мстит за это.

Современный литератор, особенно поэт, должен работать, чтобы как-то кормить себя. А тут вдруг стихи пошли – конфликт интересов начинается! Или тебя может раздражать, что стихи не пошли вдруг по твоему желанию… И поэтому, конечно, все мы не очень зачастую приятные в общении люди. Другой вопрос, что кто-то всё-таки старается, кого-то жизнь дисциплинирует. Я, например, всю жизнь проработала врачом, хирургом. И это дисциплинирует, потому что постоянно приходилось общаться с пациентами. Ну а когда ты планируешь операцию, когда оперируешь – тебе уже не до стихов…

– У современных сборников стихов чудовищно маленькие тиражи. О каких тиражах мечтаете вы?

– Мало того, чтобы был тираж. Ну, напечатают вам 200 тысяч книг. Но если все они осядут в вашей квартире или на складах магазинов, то это ничего не изменит.

Издательства – это предприниматели, у них деятельность коммерческая. Хорошо, когда это меценаты, которые горят распространением культуры, но таких мало. В целом издателям невыгодно вкладывать деньги в популяризацию современной хорошей поэзии – для них это лишние расходы. Но должны быть сайты, где можно узнавать о хороших книжных новинках.

Но вот в чём загвоздка: не может быть огромного количества людей, сильно любящих именно поэзию. Настоящие стихи читать или слушать – серьёзный труд. Не каждый готов после работы трудиться ещё и таким образом. Я вот телевизор, сериалы не смотрю. Мне в качестве отдыха хочется почитать хорошую беллетристику. А на чтение хороших стихов нужны силы.

Мы часто говорим: в золотой век русской поэзии буквально все знали Пушкина. Неправда! Его знала очень небольшая прослойка образованных и достаточно обеспеченных людей. Каждый щёголь со шпорами и эполетами, способный написать даме мадригал, считал, что он пишет ничуть не хуже Александра Сергеевича! А крестьяне вовсе не читали Пушкина, они в массе своей были неграмотны, любили частушки и лубок.

– У нас не первобытное, культурное общество. Тысячи людей ходят в театры, на симфонические концерты. Но на поэтических вечерах публики не так много. Почему так?

– Театр – это зримое искусство, оно проще воспринимается. А слово, логос – это абстракция во многом. Для того чтобы воспринимать поэзию, человек должен быть подготовлен. Театр и музыка, в отличие от поэзии – это физиологично. Поэтому культурных, интеллектуальных, хороших людей, которые с большим удовольствием будут слушать хорошую музыку и ходить на хороший спектакль, всегда будет больше. Вот вы прочтёте несколько стихотворений подряд – и всё, наполнены. И дальше вы просто перестанете их воспринимать.

В 1960-е телевизоры были редкостью, и люди ходили на стадионы слушать поэтов. Но это не значит, что они все поголовно воспринимали всю ту поэзию, которая там была.

– А вот скажите как врач и литератор, авторская слепота и глухота неизлечимы?

– Наше несовершенство – это нормально. Если мы все будем изначально безумно критично к себе относиться, то перестанем писать стихи. У поэта, когда он создаёт стихи, есть ощущение, что он гений. После окончания поэмы «Двенадцать» Блок записал: «Сегодня я гений». Ключевое слово – «сегодня». Это значит, что завтра или через некоторое время я эту гениальность соберу в кучу и начну с ней работать. Но без унижения и принижения себя: униженный человек не может писать стихи.

Юрий ТАТАРЕНКО

Фото Д. Воронина