«Тексты. Должны. Быть»

Екатерина Геннадьевна БОЯРСКИХ – поэт, прозаик. Родилась в 1975 году. Живёт в Иркутске. Окончила филфак ИГУ. Член Союза российских писателей. Публиковалась в журналах «Вавилон», «Воздух», «Урал», «Байкал», «Дальний Восток», «Новый берег» и др. Лауреат премии «Дебют». Автор книг «Dagaz», «Женщина из Кимея», «Эй становится взрослым», «Палеоветер», «Народные песни дождевых червей», «Сто провальных идей нашего лета».

– Ощущаете ли такую субстанцию, как предстихи?

– Скорее эмоцию, мгновенное ощущение, похожее на состояние перед эпилептическим припадком, описанное Достоевским. Обострение любви, ускорение мысли. Мир приобретает повышенную резкость, возникает ощущение, что всё имеет смысл. Состояние, когда язык заговорил с человеком, потому что тот стал способен это слышать.

– Когда стихи написаны, что происходит после этого?

– Они мне нравятся. Сутки, двое или трое. Я воспринимаю их как письмо мне из неведомых краёв, как энциклопедию тайн, подсказку. Как что-то, о чём мне срочно нужно было узнать. Перечитываю то, что написала, пока не возникает ощущения, что информация усвоена, что их содержание стало моим содержанием. А затем происходит присвоение, и тогда интерес меркнет, радость заканчивается.

– Когда начались ваши стихи?

– В школе какие-то басни про учителей писала, довольно злобные. А потом применила энергию в мирных целях.

– Что изменилось после первой публикации?

– После первой книги, я думаю. Изменилось представление о мире. Стало казаться, что я могу быть услышанной – что я действительно сделала всё, чтобы высказаться.

– Байкал и бокал – плохая рифма?

– У меня нет ответа. Если бы я увидела текст с этой рифмой, могла бы счесть его хорошим, плохим или никаким. А рифма абстрактно – ну, её ещё нет, и как оценивать созвучие? Кровь и любовь – плохая рифма? А у Башлачёва в «От винта»? Да лучше всех на свете. Человек, когда пишет, понимает, что он делает, и отвечает за то, что делает. Если понадобится, я легко зарифмую ботинок с полуботинком, даже если кто-то скажет «фу». Меня вообще не интересует чьё-то «фу», куда важней то, чего этим полуботинком я хочу добиться. Нет никакой инстанции, которая может что-то предписывать, когда речь идёт о стихах: эти слова можно, эти нет, так рифмуй, так не рифмуй... Идея поэзии как ремесла и мастерства оставляет меня равнодушной. Глобально можно всё. В том числе не обладать никаким общепринятым мастерством. Так что я ничего не хочу оценивать априори, вне текста. Найдётся человек, который напишет прекрасные стихи, и рифма, вообще любая, станет прекрасной в них.

– Как различаете хорошие стихи и не очень? А хорошие и великолепные?

– Хорошие стихи не заставляют задаваться вопросом, зачем они написаны, а вызывают только благодарность за то, что присутствуют в мире. Плохие крадут время, а хорошие – дарят. Лучшие стихи в каком-то смысле длятся вечно, они не линия, а кристалл. С первой встречи с ними они звучат внутри – не от начала до конца, а целиком, и это навсегда.

– Почему современные поэты не ставят перед собой задачу «глаголом жечь сердца людей»? Слишком трудно?

- Они её иначе видят и иначе формулируют. И иначе жгут. Только сердца те же самые. Контакта, отклика все хотят, пусть очень по-разному этот контакт представляют. И вообще, если уж вернуться к «Пророку», это же не поэт себе такую задачу поставил. Скорее, это с ним произошло как с объектом, на который направлена преображающая воля Бога. Когда поэт ставит себе задачу сам, это и должно звучать иначе, гораздо проще: сказать то, что должно быть сказано, сделать то, что чувствуешь необходимым. Пафос быстро устаревает, и в наше время попытка по правилам золотого или серебряного века поиграть в непризнанного (да хоть бы и признанного) гения, за которой сейчас скрывается не больше, чем призыв «восхищайтесь мной, как я собою», вызывает жалость или раздражение, но точно не работает. По крайней мере, в моём мире это так.

– Интересна ли вам новая территория – критика, драматургия, переводы?

– Интересно наблюдать за этим – в первую очередь за поэтическими переводами, за критикой иногда. Сама я делаю вольные переложения тех текстов на иностранных языках, которые мне нравятся, и в перспективе хотела бы писать о книгах авторов, которых люблю. Пока реализую это желание только тогда, когда меня просят написать предисловие. Не хочу искать недостатки и описывать, почему тот или иной текст не вписывается в мои представления о том, какими должны быть тексты. У меня нет таких представлений. Никакой концепции, кроме: «Тексты. Должны. Быть». И вот о тех текстах, которые максимально важны для меня, я хотела бы что-то сказать, хотя, быть может, это и не критика. Критика внимательна к актуальному, я люблю маргинальное.

– Давно ли ваш читательский интерес переходил в читательский восторг?

– Читательский восторг – это состояние острой любви, понимания на грани прозрения и одновременно ревности: как жаль, что это написала не я, как бы я хотела, чтобы это была моя книга. Не так давно сильнейшее впечатление на меня произвёл роман Таны Френч «Тайное место», он как будто подтвердил мои догадки, рассказал мне о том, для чего сама я не находила слов. Потом я прочитала отзывы на него, и они подтвердили моё первоначальное подозрение: другие люди читали его совсем иначе и чувствовали другое. В целом я, наверное, избирательный читатель. Того, что вызвало восторг, не настолько много, чтобы одно вытесняло другое. Такие книги уходят на вечное хранение в сердце, я перечитываю их десятки раз и люблю не только на уровне сюжета, но и на уровне одного предложения. И не вижу границы между любимыми книгами и самой собой. Я ими думаю, ими чувствую. Живу внутри них, не прекращая.

– Ожидать ли миру нового Льва Толстого?

– Мы и первого-то не все и не всё прочитали. «Используй то, что под рукою, и не ищи себе другое». Зачем миру второй Толстой – что, первый какой-то не такой, что ли? Пусть лучше появляется что-то новое, тогда ценность и уникальность старого будет более очевидна.

– Ваши любимые классики?

– Достоевский всегда много значил, особенно «Идиот» и «Бесы». Гончаров – «Обрыв», бесконечно читанный и перечитанный. И, в той же мере и даже ещё сильнее, ещё важнее – Лесков: «На ножах», «Островитяне», «Соборяне»... Даже не знаю почему – запечатлелся. Они все мне как будто принадлежат, или я им: Ида Норк, Безумный Бедуин Водопьянов, «Катерина Ивановна держала на коленях поросёнка и кормила его булочкой»... Наверное, Лескова я не прочитала, а прожила. И не до конца прожила, а до сих пор так и проживаю.

– Представьте: летят в самолёте прозаик, поэт, драматург, переводчик, критик. А на всех только два парашюта. Кому бы их выдали?

– Я бы сначала поинтересовалась: а самолёт вообще падает? Если да, то отказалась бы решать этическую задачу (думаю, такие вопросы принципиально не имеют ответа и призваны лишь исследовать поведение в ситуации невозможного выбора) и приготовилась бы разбиться. Я только за себя могла бы принять решение в вопросах жизни и смерти, за других – не в силах.

Юрий ТАТАРЕНКО

Фото из личного архива Е. Боярских